М. Черненко. «ФЕРНАНДЕЛЬ». «Мастера зарубежного киноискусства», 1968 год.




 

ФЕРНАН КОНТАНДЕН

 

Когда Фернанделю не было еще тридцати пяти, он продиктовал журналисту Пьеру Варлатье объемистую книгу воспоминаний. Нет, он еще не чувствовал себя стариком, но он торопился, он не ждал, пока о нем напишут другие, и был предусмотрителен; первая книга о нем вышла через четырнадцать лет, а серьезная критика как не жаловала его в молодости, так не жалует и сегодня. А раз так — Фернандель пишет о себе сам, сам вспоминает, сам размышляет, сам оценивает, сам делает выводы, спорит с самим собой, перехватывает у противников всевозможные обвинения и нападки, нападает сам, хохочет, предается меланхолии, жалуется, сожалеет, хихикает, язвит: «Я знаю, что обо мне говорят, — что я некрасив, мстителен, претенциозен, что люблю яркие галстуки и каламбуры, что зарабатываю слишком много, что мне не хватает вкуса, что не люблю читать, что предпочитаю музыку Скотто Бетховену, а олеографии Дюбу Домье, а фарсы Летра Расину, что у меня крохотный мозг бюрократа в черепе лошади, что я сам себя принимаю за Фернанделя...» Стоп! В этом смысл «Воспоминаний».

Он еще не чувствует себя Фернанделем, еще живет в нем, несмотря на полсотни фильмов, на эстрадный успех, на привалившие богатство и славу, несмотря на собственную виллу под Марселем, — еще живет в нем провинциал Фернан-Жозеф-Дезире Контанден, родившийся 8 марта 1903 года, в день святого Дезире, на бульваре Шав в Марселе, под номером 73, в доме Работю, аптекаря.

И, вспоминая недолгую жизнь Фернана Контандена, парижский актер осознает себя Фернанделем. Потому он столь тщателен, что хочет выяснить себя с самого начала, потому и принимается за эту не слишком свойственную его возрасту и темпераменту работу, хотя, по совести говоря, не сразу и сообразишь, как смог он выкроить время, чтобы продиктовать две сотни страниц: в том же, тридцать восьмом году, когда вышли «Воспоминания», он снялся в восьми картинах, из вечера в вечер пел и плясал на сцене театра «Порт Сен-Мартен», объезжал Францию с программой мюзик-холла, записывался на пластинки, только что не выступал по телевидению — потому, что его тогда просто не существовало. Одним словом, он держит за хвост сказочную птицу удачи, о которой мечтал с детских лет, когда был свято убежден, что птица эта будет петь только в его саду. А он будет ей подпевать, ибо вначале было — пение.

И Фернандель выстраивает свою автобиографию так, чтобы никто ни на мгновение не усомнился в этом его праве на удачу, на славу, на богатство. Он знает себе цену — своему голосу, своему комизму, своей пластике — это цена, которую устанавливают публика, антрепренеры, журналисты. А если она чуток и завышена, так это не его вина... Вы хотите видеть меня таким — вот он я, как на ладони, ничего не скрывающий: «Я ведь южанин, а южанина не спрашивают, он говорит сам».

Мальчику было пять лет, когда он дебютировал на сцене старого театра «Шав» (театр был рядом с домом, и мальчику было недалеко ходить) в третьесортных мелодрамах, в пасторалях, театрализованных сценах из Евангелия, в древних фарсах. Репертуар здесь не менялся столетиями: «Горбун», «Шарманщица», «Разносчица хлеба», — сюжеты пьес были примитивны, как названия. От них можно отмахнуться, но для марсельских окраин это был Театр, это было Искусство, всепоглощающее, высокое как раз своей примитивностью и неизменностью. «Только марсельцы знают, что такое театр. Это смесь Амбигю, воскресной школы, митинга и боя быков. Ибо зрители не просто присутствуют на спектакле, они участвуют в нем».

И в этой атмосфере маленький Фернан подает реплики, путается в реквизите, забывает текст, плачет, срывает аплодисменты охочих до волнения и восторга марсельцев. А по утрам «на рынке поклонники узнают меня, рвут на части, передают из рук в руки, как ведро с водой на пожаре... Мама так гордилась мной, что забывала брать сдачу у торговок». Это очень точная обмолвка. О чем бы ни вспоминал Фернандель в будущем, он не преминет указать со скрупулезностью счетовода: «В тот вечер мне вручили двадцать пять франков и недельный ангажемент по пятнадцать франков за вечер». Судя по всему, семейство Контанденов не отличалось достатком, и сантимы там считали с провинциальной тщательностью. И потому первые гонорары Фернана были отнюдь не помехой в семейном бюджете.

Но дело было не только в этом. Дело было в папе. В его тщеславии. Скажем сразу, маленький Фернан вовсе не сопротивлялся честолюбивым мечтам папы о будущей славе фамилии. В отличие от своего друга и коллеги Габена, биография которого поразительно похожа на судьбу Фернанделя, Контанден-младший сам шел навстречу сцене и экрану, порой даже подгоняя замечтавшегося отца. Ибо папа-Контанден, подобно папе-Монкорже, мечтал видеть своего сына тем, кем так и не удалось стать ему самому: знаменитым во всей округе певцом под звучным псевдонимом Сине.

Папа отправляет сына на сцену. Затем скрепя сердце отказывается от театральной карьеры наследника — в семь лет Фернану надо идти в школу, где уж тут думать об аплодисментах. Правда, и школа может пригодиться — на худой конец, если не окажется таланта. Тогда знание арифметики и географии будет весьма кстати в работе банковского служащего. Но это — программа-минимум, а максимум... Максимум — это Полен, властитель дум предвоенного Марселя, шансонье и комик. Это имя основательно забыто, быть может, оно не было столь знаменито и прежде, как это кажется Фернанделю. Это не важно — в памяти будущего комика воспоминания детства располагаются по иерархии, не соответствующей тому, что было на самом деле. Важно, что это был его Полен-идол, пример для подражания. Первая встреча с Поленом стала дпя Фернана началом биографии. «Я стану комиком», — сказал он родителям, и с этой минуты квартира Контанденов стала репетиционным залом Фернанделя.

«Спустя два дня я знал на память весь репертуар моего идола. Не могу сказать, что я понимал при этом скрытый смысл и деликатные намеки его гривуазных куплетов». А потом папа сказал: «Фернан, завтра ты дебютируешь». Трудно сказать, как удалось это папе, но маленький Фернан был вытолкнут на сцену в традиционном костюме французского солдатика.

С этой минуты он становится актером. Папа сделал все что мог, папа мог уйти. И Контанден-младший немедленно завоевывает популярность, его тоненький голос, цепляясь за растущие зубы, выводит на всех сценах Марселя слова шлягеров той поры: «Друг мой Бидес», «Анатомия», «Ах, как я тебя люблю», «Он и я», «У нее борода Филомены», «Кассирша большого кафе», завершая это песенкой «Мамзель Роза», в которой юный певец сотни раз предлагал красотке Розе свою «маленькую штучку», над которой много лет спустя так потешались Ильф и Петров. Ребенок становится профессионалом.

«Школьник днем, комический гусар вечером — эта странная и чудесная жизнь приводила меня в восторг, — вспоминает Фернан, открывая мимоходом весь механизм своего комизма, не изменившийся за полвека. — ...Заставлять людей смеяться — значит лишать их наследственной важности, их социального положения, — значит раздевать их».

Спустя три года парижская газета «Комедия» организовала грандиозный конкурс шансонье-любителей. Париж — это карьера, и по всей Франции шли отборочные соревнования — четверть- и полуфиналы фиоритуры. Претендентов было более ста, Фернан оказался вторым. Ему было тогда двенадцать лет.

Теперь «маленького Сине» (он пел под папиным псевдонимом) знали все вагоновожатые Марселя — на концерты он отправлялся на трамвае, и восторги кондукторов позволяли ему экономить на трамвайных билетах. Его слава покинула бульвар Шав — молва о мальце, который поет солдатские баллады совсем как Полен, почти как Полен, что вы, мадам, лучше Полена, — и ждала его в портовых городишках на берегу Средиземного моря, в неистовстве греческих, итальянских, марокканских, еврейских темпераментов, выкриков, аплодисментов. Эта разноязыкая толпа поет вместе с ним, перебивает его, беснуется, а порой швыряет огромные красные помидоры, если ей кажется, что верхнее «ре» было не слишком высоким. «Я знаю, что славу обретают в Париже, но в Марселе зарабатывают популярность, а популярность — это слава без пиджака, с засученными рукавами».

Он очень любил аплодисменты, а, впрочем, кто не любит их, тот не актер. И будущее казалось безоблачным. Но через год началась война. Отец ушел на фронт, а сын — в трудовую жизнь. «Я покинул школу однажды вечером, с семьюстами строк, которые нужно было переписать на завтра... Отныне мне нужно было думать, как заработать на жизнь». И Фернан начинает зарабатывать. Началось все с «Национального кредитного банка». «Он, конечно, не кирасир, — сказал директор, увидев крохотного Контандена, — но для его должности...». Должность действительно не требовала ни роста, ни сноровки: Фернан стоял у директорского кабинета, докладывал о посетителях, передавал визитные карточки. И, чем черт не шутит, прояви он больше рвения, быть бы ему на склоне лет почтенным негоциантом, респектабельной акулой финансового капитала. Подвела его первая в жизни сигарета, выкуренная на посту: в тот же день Фернана уволили, и первая зарплата оказалась выходным пособием.

Не более радостно закончилась и недолгая служба на мыловаренном заводе: хозяин уволил его за какое-то баловство, выдав на прощанье шестьдесят франков и два пуда мыла, которые пришлись очень кстати на третьем году войны. То же произошло и в «Марсельском кредитном обществе», где Фернану удалось было подняться на следующую ступеньку служебной лестницы. Но это его не смущает: по вечерам он по-прежнему поет, а если нет концерта, добросовестно отправляется на вечерние курсы, чтобы пополнить свое образование.

Пока Фернан знакомился с кредитными учреждениями столицы Прованса, война успела кончиться, и домой вернулся живой, хотя и несколько уставший папа-Контанден. Он уже поставил крест на своей вокальной карьере, теперь его привлекали вещи более спокойные и конкретные. Неподалеку от дома он открыл маленькую харчевню, и Фернан был призван на помощь. Однако ремесло официанта показалось ему не более привлекательным, чем банковская деятельность, и папе вскоре пришлось убедиться, что в делах коммерческих ему лучше обойтись без услуг наследника, тем более что в результате первой и последней финансовой операции, задуманной и осуществленной самолично Фернаном, семейство едва не отправилось на каторгу. «В результате я ощутил полное отвращение к коммерции и сидячим профессиям. И со смутным стремлением к искуплению решил попытать удачи в физическом труде». Фернан стал докером.

Надо сказать, что грузчика из него так и не вышло. «Было совершенно очевидно, что не в этой профессии я могу блистать». К тому же и силенки были не те: мешки с сахаром, которые Фернан таскал на спине по качающимся трапам, изматывали его. И «когда я понял, что сахар убьет меня раньше, чем диабет, я сказал «прощай» ремеслу грузчика». Выбора не было: или труд физический, или банки. Фернан снова выбирает финансы. Кажется, он торопится обойти все имеющиеся в округе банковские и торговые конторы, чтобы не осталось ни одной, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Они меняются, как в калейдоскопе, похожие друг на друга, сохранившие диккенсовскую патриархальность в сочетании с послевоенной хваткой: торговля коврами и тканями «Шане и К°», банк «Маттье-Мартен», «Оттоманский банк», «Провансальский Народный»...

Но Фернану уже семнадцать. Он благополучно миновал переломный возраст и снова поет по вечерам, услаждая слух бывших солдат довоенными песенками, словно бы не было войны, словно не пришел во Францию джаз, словно ничего не изменилось. Любопытно, что, подробнейшим образом рассказывая о своей юности, Фернандель ни разу не упоминает о кино. Его просто не было, ибо все, что относится к искусству, не моложе для Фернана времен Альфонса Доде. И в этом он не одинок. После военных передряг публика требовала привычного спокойствия, меланхолических воспоминаний о «добром старом времени». Воспоминания были в цене, и Фернан Сине ежевечерне наводит грусть на алчущих. «Каждую субботу и воскресенье то здесь, то там я выступал с концертами и всюду наблюдал за реакцией публики. Я обучался профессии, которую избрал в тайне своего сердца и которой мечтал посвятить себя целиком».

Это останется у него навсегда — отдавать публике себя целиком, но себя такого, какого требует публика, чтобы чуть погодя, уже слившись с этим обликом, подавать себя снова, изменившегося так, чтобы не надоесть и быть узнанным. И всегда с неизменным успехом.

Но это он осознает позже. А пока Фернан взрослеет, он подписывает свой первый профессиональный контракт — «по сто десять франков в день» — с кабаре «Эльдорадо» в Ницце. Ему девятнадцать лет, и эту дату он отметит в своей биографии красной строкой, ибо именно тогда Контанден-Сине превратился, наконец, в Фернанделя.

«Я появился впервые на афише в «Эльдорадо» под именем Фернандель, что означает «ее Фернан». Ее — это Анриэтты Мане, сестры его бывшего коллеги по банку и будущего сценариста Жана Манса, чьи песенки и оперетты станут постоянным репертуаром Фернанделя на ближайшие сорок лет. Отныне, с легкой руки тещи, придумавшей это интимное и незамысловатое прозвище, новое имя станет достоянием французской культуры. Подумать только, теща может сыграть роль в истории искусства!

Вряд ли папа Контанден был в восторге от измены фамильному псевдониму: как-никак, слава Сине-младшего бросала свой отсвет на старшего. Но, отправляясь в свое первое турне, Фернан получает благословение родителей на неблагодарный и не слишком почтенный труд странствующего лицедея. А странствия были поистине разнообразны. Что там, трамвайные вылазки из Марселя в Ним, Перпиньян, Ментону, Арль или Тараскон! Труппа, вооруженная опереттой Реи и Мопре «Шевалье Лафлер», путешествует по градам и весям Франции, от Пиренеев до Альп. У Фернанделя не хватает слов, когда он вспоминает пыльные вокзалы и отвратительные обжорки, туманы севера и зной юга. «Но какая школа, какая великолепная гимнастика! Она научила меня радостям и горестям профессии, которую я избрал... Я увидел великую цель моей жизни — стать звездой песни, как Полен, как Мейоль, как Дранем, чья необычайная власть над публикой казалась мне смесью чуда и механики».

Он идет к этой цели напролом. Но что значит в искусстве путь без катастроф? И жизнь впервые подсовывает своему баловню солидную свинью. Фернандель только что женился, он счастлив... Но его призывают в армию. Правда, это грозило ему уже не однажды, но он ловчил, изворачивался, отделывался легким испугом. На этот раз «мне не оставалось ничего другого, как упаковывать чемоданы. Меня не слишком привлекала профессия военного, и я всегда был против обязательной военной службы». Но никого не интересовали убеждения двадцатидвухлетнего актера, явившегося отбывать повинность в девяносто третий горный артиллерийский полк.

Спустя десять лет его зять Жан Манс сочинит оперетту «Иньяс» о придурковатом и упрямом солдате с отлично поставленным голосом и реакциями бесноватого, и Фернандель сыграет заглавную роль. Еще через два года режиссер Пьер Коломбье поставит эту оперетту в кино, и Фернандель снова сыграет денщика, сумевшего притвориться полковником и с блеском принять высокопоставленного кретина из Парижа. Этот малый из Прованса — единственный здесь нормально глупый человек, как говорят психиатры, среди идиотов, плотность которых на квадратный метр сюжета превышает все допустимые нормы.

Конечно же, все это выдумка, солдатский фарс, свободная фантазия на бессмертную тему о тупости армейских бурбонов. Но, если вчитаться в воспоминания Фернанделя, окажется, что уж больно все это напоминает злоключения юного Контандена в девяносто третьем полку. Не случайно биограф актера, сценарист и режиссер Карло Рим, замечает: «В мирное время военная служба больше похожа на водевиль, чем на эпопею. Описывая казарму, наши лучшие авторы не понимали, что они скорее стенографы, чем поэты».

И не столь уж важно — то ли «Иньяс» и другие солдатские фарсы написаны «по материалам» военной службы актера, то ли «Воспоминания» смоделированы по уже готовым опереточным образцам: они совпадают настолько, что становятся реальностью, тем более что действительная военная служба не многим отличалась от самой необузданной фантазии.

Писарю девяносто третьего полка (Фернандель все-таки нашел местечко потеплее) не слишком нравились тонкости военной дисциплины: он досаждает сержанту, вахмистру, воюет со всем тем, что противостоит его здравому смыслу, его марсельскому темпераменту. И добивается своего: его переводят в Марсель. А Марсель — это дом, это Анриэтта, это недавно родившаяся Жозетта. Былая популярность приносит ему поблажки: возможность ночевать не в казарме, а в новой семейной квартирке на бульваре Жореса, и даже, пусть изредка, — выступать в концертах со своим испытанным репертуаром.

При этом, правда, выясняется, что, пока девяносто третий полк волочил свои пушки по обледеневшим перевалам, жанр солдатской песенки вышел из моды. Его сменили американские фокстроты и аргентинские танго, на афишах мелькают незнакомые новые имена, и даже «несравненный» Полен покидает мюзик-холл, чтобы уйти в оперетту и быть забытым окончательно и бесповоротно. А Фернандель? Он проявляет характер. Правда, он не знает ничего другого, но дело не только в этом — он стоит на своем, ибо его естество вопиет против каких-либо изменений. Он не хочет и не умеет меняться, гнаться за модой, он остается последним представителем вымирающего жанра, ибо он весь из него — из марсельского фольклора, из грубоватой и скабрезной провансальской песенки, родившейся еще во времена Рабле, пережившей свой взлет во времена Мистраля, сохранившей свой ершистый шарм лишь на дальних окраинах Марселя.

А Фернандель верен своей земле: «Никогда я не думал, что так верно и прочно привязан к уголку земли, где родился».

К сожалению, этого не понимают импрессарио, и, окончив военную службу, обремененный семьей, Контанден вынужден идти на поклон к коммерции: служить на мыловаренном заводе, путаться в балансах, безропотно сносить придирки и попреки, а по вечерам бродить в поисках ангажемента: «В книге судеб было записано, что я не должен закончить свои дни в мыле».

И, как водится в большинстве актерских биографий, на помощь приходит чудо. Рядовое концертное чудо, по испытанной схеме, варьирующейся в незначительных деталях: кто-то заболел, а может, помер, а может, на приехал, а может, повздорил, а может, еще что... Важен результат: кто-то должен выступить взамен отсутствующего. А это и есть чудо, которого ждет каждый начинающий актер.

Ждал и Фернандель. И дождался. В одном из театров стряслась беда: парижский гастролер, фамилию которого Фернан из актерской солидарности запамятовал, сломал ногу. Концерт в опасности, и кто-то вспоминает о бывшем чудо-ребенке. «Случай был единственным, и я не мог уклониться». Он понял смысл этого чуда — быть готовым к тому, что не может не произойти, и встретить происходящее во всеоружии. Тот, кто способен на это, выигрывает. Кто неспособен, называет чудом.

Фернан выигрывает — на этот раз окончательно — свой матч «Марсель — Париж». А дальше все пошло, как в лучших романах, — случайно оказавшийся в Марселе директор театра «Парамаунт» предлагает долгожданный контракт на многомесячное турне по всей Франции, включая заморские территории, и спустя несколько дней новоявленный баловень судьбы совершает первое морское путешествие, реагируя на безобидные барашки Средиземного моря ничуть не лучше своего земляка — поэта и фанфарона Тартарена из Тараскона. Но, едва ступив на твердую почву Касабланки, Фернандель обнаруживает, что здешняя публика ничем не отличается от марсельской, что его невероятный акцент воспринимается местными меломанами, как острая приправа к угловатому юмору и двусмысленным намекам его баллад. Впрочем, так воспринимает и вся остальная Франция — на севере он казался своеобразным кунштюком актера, частью его сценической маски, и, сообразивший это, Фернандель сохраняет акцент и по сей день — зачем терять то, что так нравится публике?

Но — «только Париж может дать высшее посвящение дебютанту». В извечной иерархии популярностей даже самая громкая слава в провинции не в счет на вершинах столичного Парнаса. Правда, есть надежда, что чудо повторится. И цепная реакция чудес не заставляет себя ждать. Вернувшись из Касабланки, он обнаруживает дома письмо: парижский театр «Бобино» поднимает перед ним свой занавес, а «Бобино» для комика все равно что «Ла Скала» или «Метрополитен-опера» для баритона», — не без удовольствия вспоминает Фернандель.

Теперь он живет в Париже, поет в «Бобино» — «по пятьсот франков в неделю», записывается на пластинки, благо Жан Манс, этот мастер на все музыкальные руки, открывает в Марселе магазин «У шансонье», исключительно в расчете на своего удачливого столичного свояка. Казалось бы, теперь он достиг вершины популярности: петь рядом с Морисом Шевалье и Мистингет — о чем еще мог мечтать шансонье двадцатых и тридцатых годов? Но Фернанделя ждет иная судьба, о которой он еще не подозревает, — эта судьба называется кинематографом.

ЛицоОглавление«Синема-Бис»