Жан Марэ: О моей жизни (1994)



Глава 4. (страницы 41-45)

(Перевод Натэллы Тодрия)
страница 41

В один из четвергов мать повела меня в театр. Я не запомнил ни названия пьесы, ни имён актёров. Кажется, одну из актрис звали Лулу Игобюрю, если только это не было названием пьесы: «Лулу и Гобюрю».

На сцене пара — Розали и Кабишу. А может быть, оперетта называлась «Розали»? Спектакль восхитил меня и долго ещё, выйдя из театра, я не мог расстаться с Розали. Я крепко прижимался к маме, целовал её и, как в пьесе, прошептал: «Ты любишь меня, моя Розали?» Вступив в игру, мама ответила: «Я люблю тебя, мой Кабишу».

С тех пор и до конца её жизни я называл мать Розали. Я часто пел, как в оперетте:

Розали! Она ушла.

Если увидишь её, приведи ко мне обратно...

«Ты фальшивишь!» — кричала мать. Смутившись, я замолкал. У мамы был хороший слух. Дома она часто пела. Она была и прекрасной актрисой.

В маленькой гостиной стоял книжный шкаф, запертый на ключ, чтобы мы не трогали переплетённые книги. А мне очень хотелось прочесть Вальтера Скотта. Я вознаграждал себя, забираясь на чердак и роясь в ящиках с книгами. Читал всё, что попадалось под руку.

страница 42

Как-то я наткнулся на книгу со странным названием «Драгоценность на поясе» Сулье де Морана. Позднее я встречу этого врача — специалиста по иглотерапии, у Жана Кокто, которого он пользовал, и Кокто расскажет мне об его книге. Уж лучше бы мне разрешили портить переплетённые тома Вальтера Скотта. Эта книга посвящена сексуальному воспитанию маленьких китайцев, предназначенных для услаждения взрослых эстетов. Я никому не рассказал о моём открытии, так как мне запрещалось рыться на чердаке. А я находил там массу интересных вещей: старые занавески, ковры, лампы. Завладев этими сокровищами, я преобразил свою комнату становясь то обойщиком, то драпировщиком, то столяром, то портным. Одним из моих излюбленных развлечений стало переодевание. Я мастерил костюмы из лоскутов, которые собирал всюду, где мог.

Однажды тётя, не найдя меня в саду, поднялась в мою комнату и застала меня посреди всего этого тряпья. «Кто тебе разрешил взять это?» Она позвала мать, та рассмеялась. Теперь я мог спокойно превращаться то в Зорро, то в корсара или в Перл Уайт.

Тётя рассердилась, потому что я залез в сундук, в котором лежали причудливые платья её юности. Там был и мамин подвенечный наряд. Я надевал эти платья одно за другим, перевоплощаясь в одиночестве в героинь прочитанных мною романов. Тётины платья пришлось вернуть на место. Мама разрешила оставить своё.

Вскоре я стал мастерить костюмы, как мне казалось, достойные настоящего театра. Бабушка научила меня кроить и шить. Однажды я переоделся и вызвался пойти за покупками. «Нельзя выходить в таком виде», — сказала тётя. «Оставь, пусть идёт, если это его забавляет», возразила бабушка. И я, ничуть не смущаясь, отправился к булочнику и к мяснику, к которым обычно ходил. Какая радость, когда я убедился, что меня не узнали!

страница 43

Я даже подумывал пойти к какому-нибудь кинорежиссёру, уверенный, что со мной заключат контракт. А после этого я скажу им: «Я мужчина». И они ответят: «Вы великий актёр». Нужно было иметь невероятную наглость и быть каботином, чтобы так вести себя.

В воскресенье мы ходили к мессе. Чтобы добраться до своих мест, нам нужно было пересечь всю церковь. Это было для меня сущей пыткой. На нас смотрели. Я так смущался, что готов был убежать. Я считал себя застенчивым. Теперь-то я знаю, что это была не робость, а спесь. Я воображал, что меня нельзя не заметить, в то время как никому до меня не было никакого дела.

Месса переполняла меня радостью. Моя мать пела чистым, хорошо поставленным голосом. Люди оборачивались, чтобы разглядеть её. Я слышал, как сзади шептали: «Какой прекрасный голос!..»

У выхода из церкви я бросался к Розали. Мне хотелось, чтобы все знали, что она моя мать. Мы возвращались домой словно пара влюблённых. Тётя, нагруженная провизией, шла за нами.

Однажды мать, не предупредив меня, опять не вернулась домой. Я чувствовал, что бабушки и брат очень волнуются. На их лицах я видел отчаяние. Меня отправили спать. Заснуть я не мог. Много раз поднимался, чтобы проверить, не вернулась ли она. Дверь в её спальню была открыта, в комнате темно. Я подошёл к кровати, постель не смята. Я вернулся и лёг. «Что ты делаешь? — спросил брат (мы спали в одной кровати)и добавил: — Она не вернётся, она уехала».

страница 44

Я заплакал. Почему она ничего не сказала мне?

На другой день бабушка подтвердила: «Анри прав, твоя мать уехала». Я сидел возле печки и плакал, уткнувшись в шерсть Карге, нашей собаки, которая, казалось, понимала меня.

Я проводил четверги в саду в бывшем гараже для велосипедов. Я превратил эту лачугу в настоящий маленький дом: вместо кровати приспособил старый матрац, повесил занавески, сделал мебель соответствующих размеров — лачуга была так мала, что, протянув руки, я мог дотронуться до деревянных стен, а входя, должен был наклонять голову. У меня были спиртовка и посуда, выигранная на ярмарке. Я лакомился сладостями, которые готовил из шоколадной пудры.

Сколько слёз пролил я в этом убежище! Я растравлял себя, читая вслух стихи, которые знал наизусть, или просто произнося слова, лишённые смысла. В мечтах я превращался в великого актёра. Обычно всё это кончалось настоящей любовной сценой, в которой я играл за себя и за партнёра.

Я слышал, как тётя ищет меня. Торопливо одевался. «Но что ты там делаешь целый день?» — «Ничего, просто играю».

Наконец мне дают письмо. «А конверта не было?» — «Нет, оно лежало в моём. Не стоит тратиться на две марки».

Мне так бы хотелось иметь письмо только для меня одного, но тётя была скупа. Розали часто подшучивала над ней за это.

Я убежал с письмом в свою лачугу. Письмо было нежным:

«Мне пришлось неожиданно уехать по срочному и очень важному делу. Оно требует моего присутствия. Мне придётся провести здесь какое-то время. Будь умницей, хорошо занимайся ради твоей Розали, которая любит тебя». Письмо подписано «М. А. Вассор». В ответ я поведал о своём отчаянии и любви. Спросил адрес. «Дай мне твоё письмо, я вложу его в своей конверт». Проклятая экономия!

Каждое письмо приносило то же разочарование. Почему мать так долго отсутствует, ведь прошёл целый год с тех пор как она уехала? Что от меня скрывали? Она уехала без Жака. Он время от времени приходил к нам. Тётя и бабушка часто ездили в Париж, а до отъезда Розали они там бывали очень редко. Брат оставил лицей. Тётя нашла ему место в «Провиданс», страховой компании её мужа. Однажды он вернулся домой раньше обычного, бледный и расстроенный. «У меня был припадок эпилепсии, — сказал он. — Я не могу рассказать вам, как это произошло: боюсь вызвать новый приступ. Но не вернусь в ❝Провиданс❞, никогда я не смог бы...»

страница 45

Мы были потрясены. Брата приласкали, успокоили и уложили в постель. Тётя, обожавшая его, спряталась, чтобы поплакать.

— Теперь мама приедет, — сказал я с надеждой.

— Нет, твоя мать не приедет.

Тётя ответила резко, словно хотела заставить меня замолчать.

Брат спустился к обеду. Но как только он взял в руки стакан, мгновенно вспомнил: «Я не смогу больше пить из стакана, потому что это началось, когда я посмотрел на дно стакана, из которого собирался пить».

Анри дрожал. Его лицо исказила гримаса. Вставая, он опрокинул стул. «Анри! Анри!» — завопила тётя. Он в корчах упал на пол. Казалось, он сражался с какой-то невидимой силой. Бился головой о паркет. Бабушка и тётя старались удержать его, чтобы он не коснулся раскалённой печки. Тётя, схватив второпях шляпу и пальто, побежала за врачом. Я в ужасе забился в угол, не смея ни сесть, ни произнести ни слова, только повторял: «Анри, Анри...»

страница 40Содержаниестраница 46

Главная | Библиотека | Словарь | Фильмы | Поиск | Архив | Рекламан

ФРАНЦУЗСКОЕ КИНО ПРОШЛЫХ ЛЕТ

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика