СЦЕНАРИИ ФРАНЦУЗСКОГО КИНО



«Обманщики» (сценарий).

(Литературная обработка Франсуазы д'Обонн.)

Часть 20.

Хозяйка гостиницы устроилась на ночь в кабинете, где держала кассу. Выслушав Мик по телефону, она не очень любезно ответила:

— Хорошо. Можете пройти. Но это не время для гостей.

Не ответив, Мик начала подниматься по лестнице. Она шла сгорбившись, и хозяйка подумала, глядя на неё, что у брата и сестры одинаковая походка.

 

Тем временем Боб подходил к дому родителей. Окна были освещены. Из кабинета мосье Летелье лился ровный желтоватый свет. На тротуаре шушукалась парочка. «Ещё одна пара идиотов», — подумал он. Боб боялся, что его увидят дома в таком состоянии. Возле подъезда он остановился, потом, поглядывая на окна отцовского кабинета, перешёл на другую сторону улицы и вошёл в бистро.

— Мы закрываем, сударь, — сказал хозяин.

— Я хочу только кофе.

Он выпил его тут же, у стойки, но ему стало ещё хуже. Эта чашка кофе горячим камнем опустилась в желудок.

Через вестибюль ему удалось пройти не качаясь.

— Ты приходишь всё позже и позже, — сказал отец, выходя из кабинета. — Откуда ты? Твоя мать волнуется. Ты ведь знаешь женщин!

— О, да! — ответил Боб, не очень отдавая себе отчёт, что он говорит.

Но отец не слушал его.

— Пока ты развлекаешься и волочишься за девушками, я гну для тебя спину. Ты, может быть, думаешь, что государство помогает мне содержать завод. Этими своими «новыми» методами правительство, по сути дела, разрушает промышленность. Я так и сказал моему главному бухгалтеру. Но что это такое?.. Он взял его за руку. — Да ты пьян.

Боб провёл рукой по глазам. Ему было совсем плохо от выпитого кофе.

— Пройди ко мне в кабинет. Нам нужно объясниться.

Именно этого Боб больше всего боялся.

— Послушай, папа, пожалуйся, не сегодня, — робко попросил он.

«А впрочем, какая разница? Всё равно я его слушать не буду. Что шум дождя, что жужжание отцовского голоса — одно и то же».

— Дождь идёт? — спросил он вслух.

Отец поглядел на него скорее с любопытством, чем с гневом.

— Небольшой мужской разговор, — сказал он спокойно. — Дождя нет давно. Туманно.

Боб позволил себя увести.

 

Пока Роже разговаривал по телефону с хозяйкой гостиницы, Лина уже в пеньюаре кончала в ванной снимать косметику. С беспокойством поглядев на неё, он сказал:

— Чтобы она пришла сюда после истории с машиной, нужны чрезвычайные обстоятельства.

Лина улыбнулась. Она была очень красива сейчас, со своим ясным, свежим лицом, с расчёсанными и слегка взбитыми щёткой волосами.

— Сейчас всё обсудите... А я удаляюсь.

— Ну уж нет! — закричал Роже. — Я не отпущу тебя!.. Это было бы по-свински с твоей стороны.

Лина снова рассмеялась.

— Да нет же, я только приму ванну.

Проходя в ванную, она столкнулась с вошедшей Mик. Лицо Мик было залито слезами. Она поспешно опустила глаза. Но Лина потрепала её по щеке и сказала Роже:

— Знаешь, в чём тут дело? Сердечные неурядицы!

Роже в ответ не улыбнулся. Он с беспокойством повернулся к Мик.

Опустив глаза и всхлипывая, девушка, как потерянная стояла посередине комнаты. Смиренно, совсем непохоже на свою обычную манеру разговаривать, произнесла:

— Я вас потревожила... тебя и Лину...

Роже привлёк её к себе на постель и посадил рядом.

— Скажи... Она правду сказала?

Свернув в комочек одну из перчаток, Мик собралась утереть ею слезы. Роже вынул из-под подушки платок и протянул сестре.

— Спасибо, — прошептала она. — Да, так!..

— Ты знаешь, в любовных делах...

Он растерянно протянул ей сигареты и закончил более весело:

— ...у меня практики нет.

— А у меня, ты думаешь, есть? — усмехнулась Мик, пытаясь ещё бодриться сквозь слезы.

Роже взял на ночном столике спички и дал сестре прикурить.

— Спасибо.., большое, — сказала она.

— Это тот мальчик, которого я видел у тебя тогда?

Мик выпустила дым и кивнула.

— Мне он показался славным, — осторожно заметил Роже.

— Он такой и есть! — тихо сказала Мик.

Она курила, нахмурив брови. Кончик её носа блестел и придавал ей вид маленькой обиженной школьницы.

— Так в чём же дело? — спросил Роже. — Я не понимаю.

— Думаешь, я сама что-нибудь понимаю?

Он тоже нахмурил брови, силясь её понять.

— Вы поссорились?

— Да.

— Он прогнал тебя?

— Да.

— И ты в отчаянии? Так?

— Да, почти... в общем, всё так... Но ещё имеют значение детали.

— Главное — результат!

Он нежно положил руку на плечо Мик.

— Это не очень серьёзно?

— Напротив, очень!

Она больше не курила, веки её слегка вздрагивали, и слезы снова потекли вдоль маленького носика.

— Ну, ну, — сказал Роже, добродушно и отечески похлопывая её по спине. — Да ну же, Мик!

Мик резко встала.

— Нет, детали имеют значение!

— Объясни!

— Я поступила, как идиотка, и он об этом знает.

Она замолчала в нерешительности. Роже ждал продолжения. Она сказала изменившимся голосом:

— Дело в том, что я отдалась другому парню.

— Что ты сказала?

— То что ты слышал. Которого я не люблю, который не любит меня.

Это случилось, когда мы поссорились с Бобом. Но ведь ссора всегда только предлог. А он пришёл и нас увидел...

— Он вас увидел?

— Да. А тот, другой, даже предложил ему выпить.

— И Боб не наградил его парой затрещин?

Роже встал в свою очередь.

— Нет. Он ушёл, ничего не сказав. Вот и всё. О, Роже!..

Она куснула свой кулачок. Слезы опять полились из её глаз. У Роже округлились глаза. Он тщетно пытался понять Мик.

— Но почему ты так поступила? Ради удовольствия?

— Нет! Ни коим образом!

— Тогда почему же?.. Ведь ты пока в своём уме?.. Что всё это значит?

Мик стала расхаживать по комнате. Роже показалось, что она сейчас закричит. Но она заговорила ровным голосом, только часто останавливаясь и переводя дыхание после каждой фразы.

— Почему? В самом деле, почему?.. В этом-то вся проблема! Если бы ты только знал... Почему так поступают? И почему поступала так я и даже часто, и даже без всякого удовольствия? Потому, что такова жизнь! Потому, что тебя окружает... грязный мир... который надо забыть, отодвинуть от себя... Потому, что есть другие, которые всё время выслеживают и готовы броситься на тебя при малейшем проявлении слабости... Потому, что мы хотим быть свободными и не хотим попасть в ловушку. Переспать с кем-то — это в счёт не идёт. И не должно идти в счёт, потому что любовь — глупость, преддверие ловушки. Понимаешь, любовь — это ведь подавление личности!

Роже удалось вставить слово:

— Что ты такое несёшь?

Тон, которым он произнёс это, выражал такое удивление, такое полное непонимание, что Мик остановилась и поглядела на него.

Сидя на постели, в пижаме, с устало опущенными плечами, он выглядел человеком, утомлённым тяжёлым трудовым днем. Его постаревшее раньше времени лицо, ясные и сейчас усталые глаза выражали не возмущение и не протест, а лишь огромное, не передаваемое словами удивление. И впервые с той минуты как она вошла, Мик покраснела.

— Да, конечно... ты... — сказала она, опускаясь на стул.

— «Подавление личности!» — повторил её слова Роже. — Ты именно так и сказала?

Он понемногу приходил в себя.

— Ну, знаешь ли!

— Я понимаю, мы говорим на разных языках...

— Не знаю... Но у меня впечатление, что вы спятили, свихнулись. Это твоя банда молодых кретинов провозглашает такие вещи? Когда я остаюсь один с Линой, отнюдь не замечаю — как это ты сказала? — подавления своей личности. — Он улыбнулся, употребив такие слова. — Скорее наоборот! Если я и оказываюсь в таком печальном положении, то скорее уж в гараже, где хозяин заставляет меня что-то делать, или когда я иду в кассу получать зарплату, или лежу под кузовом машины, вместо того чтобы выпивать с приятелем или ловить рыбу. Моя жизнь, как жизнь личности, начинается с минуты, когда я держу в своих объятиях девушку. Ты заставляешь меня это говорить! Я никогда никому не говорил об этом.

— Это твоя точка зрения. Она ничего не может изменить в том, что со мной произошло!

Видя, как дрожат её губы, Роже прижал сестру к себе.

— Одно мне ясно — ты сейчас несчастна!

— И ещё как!..

Но вдруг, обозлившись, она добавила с усмешкой:

— Как выгнанная с работы машинистка!

— Когда случается так, им бывает нелегко! — сухо сказал Роже.

Он прислушался. Лина не возвращалась. Она, видимо, с удовольствием плескалась в ванне.

— И тебя это удивляет, девочка?

Мик схватилась за прутья кровати и стала их трясти, как заключённый решётку своей камеры.

— И это случилось со мной! Со мной! — воскликнула она. — Ах! сердечку бобо. Бедная раненая птичка! Сюжет для женского журнала. Да уж если говорить о победе, то это — настоящая!

Для кого?

Роже улыбался.

— Ох, сколько у нас самолюбия! Мне, правда, нравится, что ты такая гордая, Мик... Но не думаешь ли ты, что наступает момент, когда твоя гордость переходит в... как бы это сказать?.. в упрямство, глупость?

Он взял её голову и прижал к себе.

— Ты жалеешь о том, что сделала? — спросил он серьёзно.

— Я жалела об этом, даже ещё ничего не сделав! — ответила она не колеблясь, голос её утратил резкие интонации и стал мягче.

— Тогда я счастлив, — сказал он и поцеловал её в щёку. — Ты признаешь себя побеждённой до некоторой степени?

— Приходится. К чему отрицать то, что очевидно?.. Скажу тебе, не очень-то приятно это сознавать, мой бедный Роже, но...

— Может быть, ты думаешь, что жизнь — одни победы? Бедная девочка! — Он покачал головой. — Жалеть и всё же делать?!.. Нет, это не укладывается в моей голове... Значит, ты его любишь? — продолжал он тем же серьёзным тоном.

Наступила тишина. Мик закрыла глаза. Задумалась. Признание сделать было нелегко. Ответила она почти с яростью:

— Приходится признаться, я форменный псих!

— Ну, это уже ни к чему! — воскликнул Роже. — Ты скажи ему об этом!.. И всё будет хорошо.

— Вот именно! Пойти к нему сейчас, в одиннадцатом часу вечера, позвонить и сказать его родителям: «Добрый вечер, я могу видеть Боба?» И ему: «Боб, я должна сказать тебе, что люблю тебя до безумия». Ты читаешь «Конфиданс»?

— А для чего существует телефон?

Смеясь, Роже показал ей на аппарат.

— «Форменный псих», — повторил он в упоении. — Если бы ты только знала, какое ты мне доставила удовольствие, Мишу...

— Теперь я не понимаю, — проговорила она. — Почему?

Мик с вожделением посмотрела на телефон.

— Ну, попробуй же, попробуй, — сказал он ей с доброй улыбкой.

— Он высмеет меня и не станет разговаривать.

— Я видел его недолго. Но мне кажется, что он не должен вести себя так... Он совсем в другом духе, чем остальные твои приятели.

— У тебя всё просто! Я звоню, говорю ему, что люблю его и всё?

— Ну, а почему не попробовать?

Мик почти со страхом поглядела на аппарат, затем на брата.

— Послушай, Роже...

— Ну?

— Я тебе призналась в том, в чём себе не признавалась. И я... хочу тебя спросить — а это не... опасно?

— Ну вот, всё начинается сначала!

— Нет, послушай! Иногда, выпив или слушая быструю, волнующую музыку, я рассуждала сама с собой... «Мик, ничего не поделаешь, придёт день, когда ты полюбишь». Я не хотела этого И всё же эта мысль приходила мне в голову...

— И что же?

— Тогда я говорила себе: «Пусть только тот человек ни о чём не догадывается. Ни о чём!» Самое скверное, если мужчина знает, что его любят! Он непременно этим воспользуется. И тогда жди беды.

— Послушай, Мик, ты мне действуешь на нервы. Ты опять начинаешь повторять свои бредни... Я не силён в философии и психологии... Вот аппарат. Звони!

Она не двигалась. Тогда он сам снял трубку. Мик протянула руку, но вдруг Роже остановил её.

— А с тем, другим, — сказал он вполголоса, — ты это сделала ради машины?

У Мик перехватило дыхание.

— О, Роже, как ты можешь так думать! Ты считаешь, что я... я... я могу лечь с кем-то в постель ради машины?

Роже поглядел на неё с нежностью.

— Не кричи... Нет, я в это не верил! И не станем больше говорить об этом злосчастном драндулете. Как ты его раздобыла — меня не касается. Давай номер Боба, сестрёнка!

Дрожа, Мик повиновалась. Пока она набирала номер, Роже задумчиво спросил её:

— Скажи, у тебя никого другого, кроме меня, не было, с кем бы ты могла посоветоваться? Ну, приятеля или подруги?

— Никого, — вполголоса сказала Мик.

Роже многозначительно покачал головой. В телефонной трубке послышалось гудение.

 

Телефонный звонок прервал на середине поучительную речь отца Боба, обильно уснащённую «я тоже».

— Ты ошибаешься, мой мальчик, если принимаешь меня за старика, который ничего не понимает. Всё это мне знакомо, ибо сам прошёл через это. В твои годы я тоже любил погулять, потанцевать. Я родился в 1917 году. В мои студенческие годы все увлекались скачками. Я верил многим разным вещам, был даже социалистом! И голосовал за социалистическую партию. Видишь, какие дела!.. Надеюсь, с этими глупостями будет покончено? Я не ловлю тебя на слове, я тебя понимаю. Совершенно нормально, что ты влюблён. Ненормально было бы обратное... Бог мой, кто не имел подружки?! Если бы твоя мать об этом узнала, у неё случился бы сердечный приступ. Но я, повторяю, всё понимаю. Я только против того, чтобы тебя это выбивало из колеи, чтобы ты заливал вином свои альковные огорчения и забрасывал из-за этого учёбу. Именно теперь, малыш, решается твоё будущее. Тебе предстоит занять высокое положение. К тебе перейдёт мой завод... Но как ты сможешь отвечать за судьбы множества людей, если не умеешь управлять своей собственной! Франция оттого и гибнет, что предаётся низменным инстинктам, а избранные представители нации потеряли чувство ответственности!.. Алло!

На другом конце провода раздался тоненький, дрожащий голосок.

— Можно попросить Боба, если он вернулся...

— Он тут, мадемуазель, не отходите.

— Скажите, что это Мик...

Привстав с дивана, на котором он сидел, сжав голову руками, Боб не спускал глаз с отца, который с улыбкой протягивал ему трубку.

— Это тебя... Мик...

Его улыбка явно означала: «Посмотрим, хватит ли у тебя силы воли!»

В смятении Боб смотрел то на отца, то на трубку. Его лицо исказила страдальческая гримаса. Мосье Летелье сказал нетерпеливо:

— Ну, решай же...

Быстро, каким-то бесцветным голосом, но с иронией, которую отец не уловил, Боб заговорил:

— Ты прав, отец... Я, конечно, одумаюсь... Ты очень хорошо всё сказал... Я возьму себя в руки. Но для этого...

И как пловец, выбившийся из сил и отдающийся на волю стихии, он добавил:

— ...нужно порвать с целым рядом людей!.. Скажи, что меня нет!

— Но я уже только что сказал обратное! — запротестовал мосье Летелье.

Боб раздражённо прокричал:

— С подобными девушками можно не церемониться!

И выбежал из кабинета. Отец взял трубку и сказал:

— Извините, мадемуазель, я ошибся. Он ещё не вернулся.

Повесив трубку, мосье Летелье посмотрел на сына, стремительно пересекавшего вестибюль. Дверь в его комнату захлопнулась. Мосье Летелье откинулся в кресле и, закурив, задумался над происшедшим. Его брови были нахмурены.

— Рана у мальчика, кажется, глубокая!

 

Не веря своим глазам, поражённый Роже смотрел, как Мик вешала трубку.

— Он не захотел с тобой разговаривать?

Не в состоянии произнести ни слова, Мик только кивнула. Она была так бледна, что глаза казались неестественно большими.

— Это потому, что он оскорблён, — сказал Роже, не зная, как её утешить.

Мик молчала. Тогда он добавил:

— Это хороший признак... Он сердится... значит, это пройдёт... Если бы ты была ему безразлична, он бы не принял всё это так близко к сердцу.

Покачав головой, Мик тихо прошептала:

— Это серьёзнее, чем ты думаешь... — Внезапно она упала ему на плечо и закричала: — Это моя вина! Моя вина! Во всём виновата я одна!

— Ох, что с ней делается!.. Бедная девочка!.. — сказала входя Лина.

— Скорее, Лин, — сказал ей Роже с изменившимся лицом. — Мне кажется, она теряет сознание...

Часть 19СодержаниеЧасть 21

Главная | Опросы | Библиотека | Словарь | Анонсы и трейлеры | Поиск | Архив

Top.Mail.Ru Яндекс.Метрика