Жан Марэ: О моей жизни (1994)
Глава 21. (282-285)
| страница 282 |
Однажды я получаю письмо:
«Мадам Пьер Мутон считает своим долгом предупредить месье Жана Марэ, что здоровье его отца почти безнадёжно. Ему в третий раз оперировали опухоль мочевого пузыря. Больной должен был покинуть свою квартиру на улице Дюше, 28, в Шербуре, чтобы лечь в клинику в Экердревиле для переливания крови. Он не знает об этом письме».
Сначала я не понял. Вместо «отец» я прочёл «брат»* (* По-французски père — отец, frère — брат.) (мой брат был очень болен). Но потом слово «Шербур» мне всё прояснило. Речь идёт о моём отце.
Имя мадам Мутон мне ничего не говорит. Какая-нибудь родственница? Правда ли то, о чём она пишет?
Я звоню в клинику. Прошу месье Марэ. Меня спрашивают, кто говорит:
— Жан Марэ, его сын.
Наступает долгое молчание. Потом мне говорят, что отец выписался пятнадцать дней тому назад.
Когда я осведомляюсь о его адресе, снова молчание. Они, наверное, думают, что если я действительно его сын, то должен знать адрес. Отвечают, что не знают. Сын, который звонит с опозданием на пятнадцать дней и не знает адреса своего отца, кажется подозрительным. Вешаю трубку. Может быть, эта Мутон дала мне верный адрес. Я пишу:
«Дорогой отец!..»
(Как я должен обращаться к нему: на «вы» или на «ты»? И «дорогой» — подходит ли это к человеку, никогда не подававшему о себе известий?)
| страница 283 |
У меня нет копии письма, но вот приблизительно что я написал:
«Дорогой отец!
Я получил письмо от некой Мутон, из которого узнал, что ты болен. Я позвонил в клинику, но ты уже выписался. Я всегда хотел тебя увидеть. Два года назад я пытался встретиться с тобой, но безрезультатно. Хочешь, чтобы я приехал? (Предпочтительно в понедельник, в мой выходной день.) Я приеду только с твоего разрешения. С искренней любовью
твой сын Жан».
С обратной почтой получаю трогательное и прекрасное письмо:
«Мой дорогой Жан!
Приезжай, я тоже жду тебя много лет. Ты найдёшь твоего отца разрушенным, по крайней мере, физически. Но разве дело в этом? Твой порыв, твоё желание увидеть меня совершили чудо, на которое я уже не надеялся. Телеграфируй, в какой понедельник собираешься приехать, в ближайший или позднее, когда позволят тебе твои профессиональные обязанности. Не забудь уточнить час твоего прихода на улицу Дюше. Несмотря на моё очень тяжёлое состояние, с радостью обнимаю тебя и говорю до скорой встречи.
Твой отец Альфред Марэ».
Я не мог думать, что он ответит так быстро. Читаю и перечитываю его письмо. Нахожу его прекрасным, простым, трогательным. Я взволнован. Посылаю телеграмму:
Понедельник 9 буду улице Дюше 10 часов = очень взволнован = твой сын Жан.
В субботу иду на вокзал Сен-Лазар, на вокзал моего детства. Заказываю билет на ночной поезд. Потом иду в «Олимпию», где у меня свидание с Розали. Мы вместе смотрим спектакль.
У меня такое ощущение, что моя тайна так и прёт из меня. Мать ничего не знает, ни о чём не догадывается.
| страница 284 |
Кажется, жизнь словно замедлила своё движение, и понедельник очень далеко. Я спокоен или делаю вид, что спокоен. Сам не знаю. В воскресенье, запирая чемодан, почувствовал, что нервничаю.
Я попросил сократить антракт, боясь опоздать на поезд. Быстро разгримировываюсь, умываюсь. Вызываю такси, хотя у меня достаточно времени, чтобы дойти до вокзала пешком.
В одном купе со мною учитель философии из шербурского лицея. Он спрашивает, что заставляет меня ехать в такой уродливый и унылый город. «Это мой родной город». Он приносит извинения.
Я приезжаю в Шербур в шесть тридцать. Спрашиваю лучший отель. Меня отвозят в мрачную «Этуаль де Норманди». Бужу ночного портье. Он соглашается, несмотря на ранний час, дать мне чай. Заполняю карточку, меня отводят в номер. Я наполняю ванну. Раздеваюсь. Телефонный звонок. Спрашивают, не хочу ли перейти в лучший номер: должно быть, прочли мою фамилию. Отвечаю: «Нет».
Чувствую, как изменился тон. Я очень веселился, когда написал в карточке: «Родился в Шербуре».
В восемь часов я готов. Брожу по улицам, набережным, в порту. Надеюсь, что ноги сами приведут меня на площадь Иветт, где я родился. После часа ходьбы должен сознаться, что инстинкт подвёл меня. Спрашиваю дорогу. Наконец оказываюсь перед родным домом. Он сильно отличается от того, каким был в моей памяти, во всяком случае, он гораздо меньше. И площадь Иветт представлялась мне большей. Дом унылый, мрачный, он годился бы для фильма Карне. Когда я вхожу в подворотню, на меня смотрят с недоверием. Я не смею идти дальше. С сожалением покидаю дом и брожу до десяти часов.
| страница 285 |
Меня приветствуют: «Здравствуйте, месье Марэ». Приветствуют не актёра, а «месье Марэ, уроженца Шербура». Никто не просит автографа. Приподнимают шляпу и говорят: «Здравствуйте, месье Марэ», как будто я никогда не покидал город. Я здесь свой. Кто-то протягивает мне руку:
— Вы идёте к отцу?
— Да.
— Я знаю вашего отца: живу на той же улице. Он у мадам Леруа. Я провожу вас.
Таким образом я узнаю, что отец живёт не один.
Десять часов. Звоню в дверь простого, сурового дома. Открывает дама:
— Я мадам Леруа, кузина вашего отца.
Она ведёт меня в маленькую гостиную, садится напротив:
— Я ровесница вашей матери. Мне семьдесят два года.
Она держится очень прямо. Скромная, неярких тонов блузка. Волнистые волосы затянуты в пучок. Лицо не напудрено. Она выглядит моложе своих лет. Напоминает мне тётю Жозефину, которая на самом деле была моей двоюродной бабушкой. Сразу же говорит об отце:
— Он очень болен. Я счастлива, что вы приехали. Если с ним что-нибудь случится, что я буду делать? Я одинокая женщина, овдовела в 1939 году. Ваш отец очень рассеянный, ничего не понимает в материальных делах.
(Узнаю себя.)
Она продолжает: «Он продал свой ветеринарный кабинет, не сообразив, что вместе с ним продаёт и дом. Внезапно он оказался без жилища. Я предложила ему квартиру у себя на третьем этаже, где он живёт один.