ЭПИЛОГ




 

Патрик

Отец любил цирк. Когда мы были маленькими, он часто водил нас туда. Я не стану анализировать его пристрастие к красноносому клоуну, ибо своё предпочтение он всё же отдавал белому. Поговорим лучше о шимпанзе, разодетых, как школьники по воскресеньям. Они бегали по манежу в сопровождении собачек, подгоняемые пошлыми шутками зрителей.

— Эти бедные звери чувствовали бы себя куда лучше в родном лесу. Как мне их жалко! — горевал он.

Став знаменитым, отец больше всего боялся оказаться на их месте. Он ненавидел праздники Нового года и 14 июля:

— Если меня, дети мои, вдруг обнаружат в машине, люди захотят меня потрогать, поцеловать, пожелать счастливого Нового года или отпустить шуточки вроде: «Как поживаешь, Фюфю? Покажи, как ты гримасничаешь!» Потом станут трясти, как грушу. Так что я быстренько стану для них обезьяной. Ненавижу толпу! Её настроение меняется, как дуновение ветра, а симпатия может обернуться агрессией. Меня могут легко задавить в толкучке.

Мы тогда не много знали о шимпанзе, выступающих на арене цирка Медрано. Могли ли мы себе представить, что их ДНК отличалась от нашей всего на 0,3 процента? В 1960 году Джейн Гудалл, молодая англичанка-этнолог, по окончании университета отправилась в Танзанию для изучения этих животных. Сорок лет она жила с ними рядом, записывая ежедневно их поступки и жесты. Ведя по большей части праздную жизнь, эти обезьяны, как она заметила, подобно людям, отравляют себе жизнь бесконечной борьбой за власть. Как и мы, они способны на всевозможное притворство и на сомнительные связи для достижения своей цели.

Когда Фредерик Дьедонне и Жан-Кристоф Жоффр, которые уже десять лет подряд проводят в Париже Фестиваль имени Жюля Верна с показом приключенческих фильмов, по дружбе предложили мне в 2004 году войти в состав жюри, я сначала призадумался. Я не был уверен, что сумею поглощать каждый день десяток-другой документальных фильмов подряд. Но, узнав, что Джейн Гудалл представит свой новый фильм «Возвращение в Комбе», я тотчас согласился. На сцене кинотеатра «Гран Рекс» появилась хрупкая, воздушная, но прямая, как буква «I» женщина. Было трудно себе представить, что она прожила большую часть жизни в джунглях, передвигаясь на четвереньках.

— Какая же она милая! Вот кто бы наверняка понравился твоему отцу, — прошептала сидевшая рядом мама.

Но он наверняка пришёл бы в ужас, увидев на задымлённых от барбекю африканских дорогах, как автомобилистам предлагают на шампуре жаркое из шимпанзе!

В тот вечер Джейн Гудалл, не выказывая усталости, отвечала на массу вопросов зрителей. Зал был набит до отказа. Дети, подростки, старики не могли оторвать от неё глаз. На таких мероприятиях особенно остро ощущаешь разрыв между власть имущими и обычными гражданами. Вы когда-нибудь слышали, чтобы министр говорил о том, что скоро исчезнут тигры? Приз зрительских симпатий, однако, получил превосходный документальный фильм именно об этих зверях. Отец давно выражал по этому поводу своё беспокойство.

— Увидите, через двадцать лет останется лишь полсотни пар королевских тигров. Зато число политиков увеличится с двадцати тысяч до двух миллионов, — говорил он.

На другой день в «Гранд-Отеле» состоялся банкет по случаю закрытия фестиваля. В великолепно отреставрированном салоне под золочёным сводом в стиле эпохи

Второй империи почётный гость Джеймс Кэмерон вполне мог бы почувствовать себя на борту «Титаника». По логике вещей я должен был сидеть рядом с ним, ибо его фильм «Титаник» побил все рекорды сборов, которые до него удерживал фильм отца «Большая прогулка». Но хитрющий Фредерик предпочёл посадить меня рядом с Джейн Гудалл.

— Ах, так вы сын Луи де Фюнеса! Мне очень нравится этот актёр.

— Как и вы, он тяжело переживал постоянное уничтожение природы. Остались ли леопарды в Комбе?

— Остались. Мы их слышали поблизости, когда спали с мужем под открытым небом.

— Но ведь это опасно. Они могли вас растерзать!

— Верно, но мы не боялись. В лесу мы чувствовали себя в безопасности. Это был наш дом.

— Знаете, как и вы, он не любил охотников. Он говорил нам: когда объявляется «открытие сезона охоты», следовало бы это назвать «открытием безобразия». Настанет, мол, день, когда какой-нибудь господин с флажком в руке подаст такой же сигнал к открытию сезона охоты, как при старте автомобильных гонок. И это будет показано по телевидению, хотя перестрелка сразу распространится на весь мир. Малиновки, кролики, медведи, волки, слоны... всех перебьют!

— Он был прав. Поэтому мы и живём в Африке! Там люди необразованны, они стреляют по всему, что движется.

Я боялся её обидеть, но сказал: «Как и вы, отец изучал больших обезьян. Вы — породу шимпанзе, он — человеческую породу... ещё более опасную!»

— Конечно! В этом и заключается труд великого актёра. Обнаружить в своей игре наших предков-животных. Я написала книги о своих наблюдениях. А он фантастически использовал экран для воссоздания всего этого!

— Большинство комиков вызывают смех, когда им поддают под зад. Они — вечные жертвы. А он представлял собой нечто обратное: в шкуре обезьяны он похож на Фродо, большого самца, который едва не сломал вам руку.

— Да, Фродо отличался невероятной жестокостью. Тогда как ваш отец никогда не использует силу, предпочитая ей хитрость.

Прекрасным примером всему этому служат взаимоотношения в «Большой прогулке» великого дирижёра Станисласа Лефора (моего отца) и маляра Огюстена Буве (Бурвиля), когда они идут по дорогам Бургундии. Буве раздражён надменностью своего спутника, который относится к нему, как к прислуге. В своей удобной обуви тот свободно идёт впереди. Лефору же неудобно в вечерних туфлях. Отнять ботинки у Буве силой невозможно. Тогда, чтобы их заполучить, Лефор разрабатывает макиавелливский план. Его как будто подменяют: он разыгрывает страдание. Съёживается и становится совсем маленьким. Его пронзительный взгляд заволакивает пелена. Он стонет, чтобы привлечь внимание своего спутника. И тот смягчается. Шимпанзе тоже умеют разыгрывать смиренников, оказавшись в невыгодном положении. Когда Бурвиль наконец оборачивается, он видит дирижёра, прислонившегося к километровому столбу. Куда подевалась его спесь! Бурвиль возвращается. Сочувствуя, он старается подбодрить спутника, чтобы тот продолжал идти. Де Фюнес с трудом поднимается, держась за сердце. Сняв туфли, он не перестаёт ныть. Бурвиль протягивает ему руку: только что презираемый, он становится необходим этому человеку! Когда Луи де Фюнес показывает с умоляющим видом на его ботинки, ему ничего не остаётся, как обменяться с ним обувью, надеясь тем самым закрепить своё превосходство. Своим благородным поступком он рассчитывает стать бесспорным хозяином положения, человеком, без которого нельзя обойтись. И глубоко ошибается. Добившись цели, Станислас Лефор обретает прежний тон и суровый вид.

Как Бурвиль, так и отец знали, что в мире животных побеждает более хитрый: тот, кто, проанализировав ситуацию, умеет использовать её в своих интересах. Но это не всегда тот, кто сильнее. В сумерках Бурвиль внезапно замечает направляющийся в их сторону немецкий патруль. По-прежнему обиженный, но добряк по натуре, он бросается к спутнику, который ничего не заметил, и прижимает его к земле.

Жерар Ури рассказывал, как ему пришлось настаивать, чтобы Луи де Фюнес в этой сцене поблагодарил Бурвиля. Тот не желал ничего слышать, вероятно, из-за своей застенчивости и сдержанности. По мнению Жерара, произнесённые им, однако, сквозь зубы слова благодарности обладали огромной эмоциональной силой.

С моей точки зрения, они звучат фальшиво. Отец чувствовал себя неловко. Вожак никогда не благодарит подчинённого из страха потерять частицу своей власти. Вспомните «Манию величия»: «Не извиняйтесь! Извиняются лишь бедняки!» Никогда в мире животных самец не станет благодарить нижестоящего, иначе он потеряет свой статус главного, который ему и так трудно удерживать.

Я часто задаю себе вопрос, почему Луи де Фюнес по-прежнему имеет такой успех. Конечно, потому, что смешит. Но ещё и потому, что все, пусть даже безотчётно, ощущают воздействие унаследованных от предков и глубоко таящихся в нём генов. Тех самых, которые так осуждаются в ходе воспитания и под воздействием моды, но так естественны!

Отец не обучался этнографии в престижных университетах. Он видел её примеры лишь в цирке и зоопарке. Зато человек был в сфере его досягаемости. Весь день он записывал на клочках бумаги поведение, жесты и походку людей, с которыми общался. В отличие от Джейн Гудалл, он не рисковал жизнью, но тоже должен был оставаться незамеченным, чтобы его соседи проявили себя в их истинном свете. А это не просто, когда ты звезда!

Оливье

— Я увидел однажды двух людей, которые поносили друг друга около машины: один был здоровенный, другой — маленького роста, — рассказывал отец. — Большой упёрся кулаками в бока и выпятил грудь. Он кружил вокруг машины маленького, точно боксёр, уверенный в победе. Маленький, похоже, капитулировал и хотел скорее смыться, чтобы покончить с этим кошмаром, но большой стучал кулаком по капоту его машины при каждой попытке к бегству. Наконец соблаговолив прекратить его мучения, он жестом регулировщика разрешил противнику покинуть место происшествия — живо!

Эта сценка свидетельствовала о власти, которая заключалась не столько в угрозе, сколько в том, что большой мог отпустить маленького, когда ему заблагорассудится. Пристальное наблюдение за поведением людей позволяло отцу с каждым днем совершенствовать работу над образами своих героев.

Поиск детали, чего-то необычного, верной интонации ещё более обостряет любопытство поклонников Луи де Фюнеса.

— Откуда всё это берётся?

— Это дар, — скромно отвечал он.

Разумеется, дар, но постоянно подкрепляемый сомнениями и работой. Говоря о работе, я имею в виду не столько время, потраченное на проникновение в образ персонажа, сколько упорное стремление не растрачивать зря свою энергию.

— Я постоянно испытываю соблазн предаться развлечениям и комфортной жизни. Если я почию на лаврах, эксплуатируя свой успех, то стану всего-навсего хорошим маленьким актёром, от которого нельзя ожидать сюрприза, — говорил он.

Фильмы Жерара Ури могли вполне освободить его от поисков нового. Они были хорошо написаны, хорошо скроены. Отец мог обойтись без внесения в них своих находок. Но именно во время этих съёмок он был особенно изобретателен. Опираясь на основную часть работы Жерара, он старался сделать каждый план ещё лучше своими непередаваемыми мазками, подсказанными знанием природы людей, ничуть при этом не заботясь, как некоторые, будет ли фильм иметь успех. Он мог ограничиться лишь воплощением написанного в сценарии. Но, находясь в окружении профессионалов, имел возможность подчас сходить с накатанных рельсов, чтобы потом снова на них вернуться.

Придуманные отцом невероятные эскапады позволяли ему обращаться к темам, которые в то время никто не осмеливался решать в комическом плане. Сцены в душевой («Разиня»), а затем в общей кровати с Бурвилем («Большая прогулка») стали поводом, чтобы коснуться гомосексуализма, «Приключения раввина Якова» — обыкновенного расизма. Не изменяя при этом хорошему вкусу, он черпал вдохновение не в сознании, а в подсознании, своём и других людей. Все находки оттуда. В этом и заключена сила его комизма. Он сторонился лёгких штампов и придуманных гэгов, выражая лишь то, что чувствуют все люди или чувствовал он сам когда-то. Подобно писателям, которые открывают то, что лишь смутно представлялось нам до прочтения их книг, он раскрывал наши самые потаённые чувства.

Его постоянный поиск мудрости мог бы, как мне кажется, привести к интереснейшей встрече с далай-ламой. Умение посмотреть на вещи со стороны и точное понятие о непостоянстве человеческой натуры роднили его с духовным вождём тибетцев, чей юмор был — и остаётся — оружием воспитателя.

Рассуждая об ужасах войн и конфликтов, он находил их оправдание лишь в человеческом невежестве. Когда отец лепил образ человека, жаждущего власти или денег, он всегда придавал ему простодушный вид, избегая откровенной антипатичности. Демонстрируя его убеждённость глупца, он подводил героя к коренной перемене поведения. Они с далай-ламой наверняка говорили бы о противоядиях от негативных мыслей, ревнивых чувств, гордыни или жадности. Не прибегая к одинаковым средствам, они бы несомненно сошлись на необходимости избегать разрушительных идей. Слишком большой фаталист в своих мыслях о хрупкости медитации, отец никогда не прибегал к искушению воспользоваться ею. Но он бы оценил альтруистическую решимость буддийских монахов.

Когда мы с Патриком смотрим передачу о кино «Актёрская студия» Джеймса Липтона, мы часто думаем, что наш отец охотно бы принял в ней участие. Не для того, чтобы поговорить о себе, а чтобы дать советы студентам. Я даже готов себе представить, что бы он ответил на пресловутый вопросник Пруста, который ведущий предлагает часто в конце передачи:

Ваше любимое имя? Жанна.

Слово, которое ненавидите? Убийство, в том числе коррида.

Ваш любимый наркотик? Театр.

Звук, шум которые вы любите? Кудахтанье курицы.

Звук, шум, которые ненавидите? Ружейный выстрел на охоте.

Ваше любимое ругательство, грубое слово или проклятие? Остолоп.

Профессия, с которой вы не желали бы иметь дела? Политика.

Растение, дерево или животное, в которое вы хотели бы превратиться? Кедр.

Если Бог существует, что бы вы хотели от него услышать после смерти? Все ваши знакомые в сборе. Они давно, очень давно дожидаются вас.

На этом пора поставить точку, ибо мы уже слышим его голос: «Не говорите обо мне слишком много, дети мои! Ведь на земле столько людей куда интереснее меня».

Line

Я самый обыкновенный человек,
такой же, как все,
и мне повезло в жизни не больше
и не меньше, чем другим.
Просто когда мне улыбнулась удача,
я сумел поймать её и удержать.
Она до сих пор со мной,
и я счастлив!

Луи де Фюнес
Line
Глава 22Содержание